Заславский Эмиль Иосифович

Командир топовзвода 418 гап 150 сд

из воспоминаний о службе в рядах 150й стрелковой дивизии (сентябрь 1939 - март 1940 года)

В сентябре 1939 года 150я стрелковая дивизия была дислоцированна в городе Дорогобуже на Днепре. Она входила в состав Белорусского военного округа. Там и началась моя офицерская служба в армии.

В Дорогобуж я прибыл после окончания Одесского артиллерийского училища имени М. В. Фрунзе на должность окмандира взвода управления 328 артполка. По прибытии на место назначения выяснилось, что должность командира взвода имеется, а самого взвода нет. Он был создан впоследствии - в ходе формирования 4-го дивизиона этого полка. Я тоже принимал участие в укомплектовании этого дивизиона: получал из колхозов лошадей, повозки, сбрую, и поскольку деятельность такого рода для меня была совершенно незнакома, приходилось, как говорится, на ходу учиться, приспосабливаться к обстановке да еще делать вид, что ты не полный профан, а что-то понимаешь в этом, несвойственном горожанину деле.

Наш дивизион был почти целиком укомплектован личным составом, призванным по мобилизации, которая была объявлена в стране 16 сентября 1939 года. К нам прибывали люди из Брянска, Вязьмы, Сычевки и других городов и селений. Это были далеко не молодые люди. Они по возрасту годились мне в отцы. И очень мне помогли. Я не стеснялся обращаться за советом к этим бывалым людям и в период укомплектования нашего дивизиона, и впоследствии. Общими усилиями были сформированы три батареи. Две из них имели на вооружении 122-мм гаубицы образца 1910 года на конной тяге, в третьей батарее были 152-мм гаубицы обр. 1909 года.

В сентябре - октябре 1939 годда 328-й артполк в составе 150-й стрелковой дивизии участвовал в так называемом "освободительном походе" в Западную Белоруссию. Маршрут пролегал через Минск, Заславль, Молодечно, Раков, Лиду. До Лиды, правда, мы не дошли. Продивгались в основнмо пешком. В сутки проходили по 25-30 километров. Таким образом мы преодолели путь туда и обратно протяженностью около 400 км.

На территорию Западной Белоруссии мы вступили не первым эшелоном и, может быть, даже не вторым. Поэтому на своем пути не встретили ни одного польского солдата. Когда приближались к населенным пунктам, первое, что бросалось в глаза, это большой крест, чаще всего деревянный, с распятым Христом. Врезалась в память удивительно рельефная, мученическая фигура. Как сейчас вижу перед собой изогнутое тело, беспомощно повисшие руки и поникшую голову. Жители встречали нас без энтузиазма, однако побаивались. Когда мы останавливались у них на ночлег, нас принимали довольно гостеприимно.

Для нас в то время название Западная Белоруссия было пока еще непривычным. Мы считали ее Польшей, зарубежной страной. И, как часто бывает в таких случаях, интересовались тем, что можно там приобрести. Поговаривали, что в Польше дешевые часы. Не помню точно, как я приобрел тогда часы: то ли купил их на польские деньги, то ли выменял на какую-то вещь. Это были первые часы в моей жизни. Но они оказались невысокого качества, штамповкой: через пять месяцев стали безнадежно отставать, а потом и совсем остановились.

Очень многое в жизни случается с нами впервые. Этот четырехсоткилометровый поход был для меня первым большим военным походом. Много было впечатлений от встреч с людьми, незнакомыми местами, обычаями, много приобретено навыков походной жизин. В значительной степени новыми для меня были вопросы ухода за техикой и лошадбми, вопросы питания и расквартирования. Поход стал моей школой жизни, а учателями в ряде случаев, особенно по уходу за лошадьми, - мои бывалые солдаты.

Любой поход, даже туристский, связан с преодолением трудностей, многие из которых, как правило, забываются. Главное, конечно, это усталость. К концу дня мы еле волочили ноги. Даже те, кому был положен по штату конь, приходилось нелегко. Никто не выдерживал 6-7 часовой тряски в седле, а я, имевший слишком небольшой опыт верховой езды - тем более. Естественно, я довольно часто слезал с коня и вел его в поводу или предлагал его товарищу. Когда мы к вечеру, усталые и разбитые, прибывали к месту ночлега, то невольно думали о том, как бы поскорее войти в теплый дом. Но прежде, чем воспользоваться прелестями его уюта, нам предстояло установить на определенные места технику, распрячь лошадей, оборудовать им временную коновязь, накормить и напоить их. не скрою, что в первое время мне трудно было привыкнуть к такому распорядку. Казалось, ничего бы не случилось, если ьы сначала накормили людей. Позже, когда я полюбил лошадей - а их нельза не полюбить - я понял, что иначе и не должно быть. особенно дорогим для меня стал мой конь.

Второе, что запомнилось из трудностей - это холодный, пронизывающий ветер. Время было осеннее, шли мы по открытой местности, одеты были еще по-летнему. Поближе к вечеру, когда прибавлялась усталость и затягивалось, как правило, время ужина, мои "старички" зябли и ежились от холода. В колонне умолкали разговоры, шутки, смех - воцарялось молчание. Слышны были только скрип колес да топот человеческих и конских ног. В сумеречном предвечернем свете мы, вероятно, были похожи на движущиеся призраки. Но по мере приближения к населенному пункту, колонна оживлялась, начиналось беззлобное подшучивание, звучала новая серия анекдотов.

На пути к городу Лида выяснилось, что отпла необходимость дальнейшего продвижения вперед. Мы повернули в обратный путь. Возвратились уже не в Дорогобуж, а в город под названием Городок - недалеко от Минска.

В октябре 1939 года наш 4-й дивизион 328-го артполка был преобразован в 418 -й гаубичный артполк той же 150-й стрелковой дивизии. Прибыло пополнение личного состава, материальной части. Один дивизион был развернут в полк двухдивизионного состава. На вооружении остались 122-мм и 152-мм гаубицы.

К этому времени к нам стали прибывать на должность командиров взводов выпускники артиллерийских училищ, в том числе и Смоленского. Запомнились мне лейтенанты Евгений Кузнецов, Макич Джаловян, Николай Мельников. С ними, особенно с Kузнецовым, я впоследствии сошелся ближе других.

В период реорганизации дивизиона меня перевели на должность командира взвода топографической разведки. Этот перевод соответствовал моей специальности, которую я получил в училище. Теперь мой взвод был укомплектован молодыми бойцами. У некоторых из них было среднее образование. К сожалению, современного топографического оборудования у нас не имелось. Даже ни одного теодолита не было. В ведь в нашем училище нас ориентировали именно на этот прибор. В нашем распоряжении были комплект устаревшего кипрегеля да мерная лента длиной в 20 метров с металлическими колышками. Дальномерную рейку мы потом изготовили сами.

Положение измерительно-пристрелочного взвода было еще хуже. Там не имелось ни одного прибора, положенного по штатному расписанию. Командиром этого взвода был назначен Сергей Наумович Грама. Мы с ним обучались в одной и той же батарее топографической разведки Одесского артучилища.

В ноябре 1939 года 150-я стрелковая дивизия передается из Белорусского в Ленинградский военный округ. мы снова в пути, но уже не на походным порядком, а на колесах, в железнодорожном эшелоне. Наш полк перебазировался в Красное Село под Ленинградом.

В конце ноября 1939 года мы оставили Красное Село и его гостеприимных жителей. Поступил приказ о выстплении в поход. Как это всегды бывает, никто из полка, кромеЮ, может быть, двух-трех человек, не знал, куда нас переводят. Но мы догадывались о маршруте следования. К тому времени наши отношения с Финляндией резко ухудшились. Участились случаи провокаций на границе, появлялись враждебные статьи на станицах финских и других западноевропейских газет. В них писали, что Красная Армия подготовлена хуже, чем финская, что, к примеру, один шюцкоровец стоит десяти красноармейцев. В наших газетах тоже публиковали статьи, вначале - сдержанные, затем - предупреждающие, а за несколько дней до начала войны - даже угрожающие.

Границу с Финляндией переходили ночью. Вскоре вошли в лес. Двигались в сторону Кексгольма. Всю ночь шли по лесу. На привалах разводили костер и яростно грели свои закоченевшие ноги. Наша дивизия была неподготовлена к зиме, особенно к такой, какая была в тот памятный год. Понемногу "утепляли" нас уже в пути. К моменту перехода границы мы успели получить только теплое белье и варежки. Вместо меховых полушубков были шинели,а вместо валенок - сапоги. Пока мы передвигались, ноги не слишком сильно чувствовали мороз. Но, как только останавливались на привале, их тотчас сковывал ледяной холод. Желающих погреться у костра всегда было больше, чем пригодных для этого мест. Все жались к огню так, чтобы ближе всего к нему оказывались ноги. Медленно разогревалась насквозь промерзшая кожа сапог. Пальцы ног, примерзшие к подошве, потихоньку разгибались. Не удивительно поэтому, что иногда носок сапога начинал дымиться, прежде чем его обладатель успевал почувствовать это. Одной из первых жертв огня стали и мои сапоги. К стастью, вскоре нам подвезли валенки.

Прежде чем занять свои позиции, мы остановились в каком-то населенном пункте. Жителей в нем не было. Вероятно, это был хутор, но на карте он не значился. Запомнился эпизод, который свидетельствовал о моей тогдашней неопытности и неумении ориентироваться в лесу. Передо мной была поставлена задача прибыть с частью штабной батареи к определенному месту, где нас должны были встретить. Объяснили маршрут движения, показали егона карте, но с собой не дали: на батарее была только одна топографическая карта. Я уяснил, что мне надо двигаться по дороге прямо, не сворачивая, но понял это в буквальном смысле этого слова. вначале дорога шла на север. В том месте, где она повернула влево (на запад), я решил, что "прямо" означает двигаться в прежнем направлении, поэтому продолжал путь на север.

я не вполне был уверен в правильности выбранного маршрута, поэтому приказал своему отряду остановиться. Назначил старшего. С собой взял связного, и мы двинулись с ним дальше, никого не встречая на своем пути. Была ясная морозная ночь. Мы шли уже довольно долго и, по моим расчетам, должны были добраться к месту назначения. Наконец мы увидели белые каски, которые медленно смещались влево и вправо над самой поверхностью земли. Подошли поближе. Послышался окрик: "Стой! Кто идет?" Оказывается, мы наткнулись на позиции нашей пехоты. Когда мы чистосердечно признались, что заблудились, бойцы рассказали, что впереди наших частей нет, а артиллерийские позиции позади километрах в пяти. Пришлось возвращаться назад. Примерно через час мы прибыли в расположение своего полка. По дороге я мысленно ругал себя и с уважением, вспоминал то место боевого устава, в котором говорилось о том, что, прежде чем приступить к выполнению поставленной задачи, необходимо до конца уяснить ее себе.

После прибытия в район расположения нашего полка начались работы по оборудованию боевого порядка. рыли окопы под наблюдательные пункты, для орудий, блиндажи для жилья, ходы сообщения, устанавливали телефонную связь, подвозили боеприпасы. Наблюдательные пункты батарей располагались на опушке леса. в 400-800 метрах от них залегала пехота. Финнов от нас отделяла более менее открытая местность. Их огневые точки частично просматривались на противоположной опушке леса. Но в большинстве своем они были хорошо замаскированы. Ходы сообщения между огневыми точками были достаточно глубокими. За целый день напряженных поисков редко удавалось обнаружить признаки передвижения или вообще какой-либо деятельности.

В работе по оборудованию боевого порядка полка принимал участие и мой топовзвод. Когда все было в основном закончено, часть взвода привлекли к дежурствам на наблюдательном пункте полка. С другой частью взвода я пытался создать хоть какую-нибудь топографическую сеть. Но больше того, что сделали сами командиры огневых взводов и батарей по привязке элементов боевого порядка по карте я, к сожалению, не смог сделать.

Вначале у меня даже карты своей не имелось. Но, если бы она и была, толку от нее было б мало. Для организации топографической подготовкиполка штаб должен своевременно поставить задачу топовзводу и перебросить его в район боевых порядков заблаговременно, до прибытия туда артиллерии. Поскольку этого не было сделано, командиры батарей поступили так, как и предписывает боевой устав артиллерии: сами осуществили привязку по карте, а в ходе первой же пристрелки по цели грамотный командир батареи сумеет выявить ошибки топопривязки и внесет необходимые поправки при стрельбе по другой цели. Таким образом, острота и актуальность вопроса о топографической подготовке важны, грубо говоря, до первого выстрела. Несмотря на это, я постоянно искал возможности создания топографической сети. Привитое нам в училище сознание важности топографической подготовки не давало мне покоя. К этому вопросу я еще вернусь, а пока остановлюсь на той работе, которую мы вели на наблюдательном пункте полка. Почти ежедневно я бывал там. Хозяевами на пунтке были разведчики штабной батареи полка.

Дежурил всегда кто-нибудь из командиров. Обычно это были командир взвода управления, командир измерительно-пристрелочного взвода С. Н. Грама и я, иногда - командир взвода связи лейтенант Федин. Очень редко приходил к нам начальник разведки полка старший лейтенант Климов, еще реже - командир полка майор Никитин. Он после рассредоточения артиллерии возглавил так называемую группу артиллерийской поддержки пехоты и большую часть времени проводил на ее командном пункте. Кроме нас, командиров, на наблюдательном пункте занимали свои места разведчик, телефонист и радист. Разведчик вел наблюдение и записывал его результаты в специальный журнал. В нем он регистрировал все, что видел перед собой невооруженным глазом или в поле зрения бинокля, стереотрубы.

В те часы, когда не дежурили на наблюдательном пункте, мы находились в блиндаже. Отдыхали, обменивались впечатлениями, мнениями по разным вопросам. Рассказывали разные случаи из жизни, анекдоты. Входв блиндаж быд зигзагообразны, открытый сверху, а его котлован имел перекрытие в два наката. Помещалось нас там человек шесть. Сидишь, бывало, внутри, да еще в лесу, и кажется. что ты в полной безопасности. Несмотря на свирепые морозы, в блиндаже у нас было довольно тепло и даже уютно. Имелась у нас самодельная печурка, которая стояла слева от входа. Дров хватало, они вечело потрескивали. Свернувшись калачиком, приятно было слушать чей-нибудь неторопливый рассказ.

Но однажды такая идиллическая картина была жестоко нарушена. Во время одного из минометных обстрелов, которые финны вели не очень части, произошло прямое попадание мины в открытый вход блиндажа. К несчастью, его зигзаги не помогли и осколки проникли внутрь. И, как это нередко бывает на фронте, ранение получили не те, кто находился у самого входа, а наоборот - те, кто был в глубине, у противоположной стенки. Раненых оказалось двое - командир комендантского взвода и его связной. У бойца ранение было легкое, а вот комангдира пришлось отправлять в госпиталь - его ранило в грудь. Он так до конца войны к нам так и не вернулся.

Как правило, по ночам боевых действий на нашем участке не было. По крайней мере, активных. Чтобы мешать противнику проводить какие-то работы, свободно передвигаться и т.д., наша артиллерия вела так называемый "беспокоящий огонь". Для этого выделяется одна батарея на всю артиллерийскую группу. Темп огня очень медленный, как говорится, "в час по чайной ложке". Для противника такой обстрел - всего лишь беспокоящий, а для батареи, которая ведет огонь, он становится "изнуряющим". Во-первых, всю ночб люди не спят: надо подносить снаряды, заряжать орудие, осуществлять наводку, уносить стреляные гильзы и т. д. Во-вторых, темп огня, как указывалось, очень медленный, но не настолько, чтобы от одной серии к другой можно было поспать. Можно лишь вздремнуть на 15-20 минут - иногда больше, иногда меньше - так как интервалы между серими неодинаковые.

Многократные пробуждения от состояния дремоты (по команде: "батарея, к бою!") изматывали огневые расчеты. Причем дремали кто как мог: и сидя, и полулежа, и даже стоя - опершись на штабель снарядных ящиков. Не менее грустную картину являл собой сам командир. Хорошо запомнил одного из них, лейтенанта Нонадзе. С наблюдателього пункта он медленно, с грузинским акцентом подавал команды: "Лэвэе нол-нол-два, огон!" - или: "Уровен болше нол-нол один, огон!" Сразу после этих слов его голова свешивалась на грудь и через несколько минут слышался храп. До следующей команды оставалось 20-30 минут, и он умудрялся прикорнуть. Вряд ли после такого сна он чувствовал себя отдохнувшим.

Поскольку речь идет об условиях, в которых мы находились, придется снова упомянуть о морозах. Они были немаловажным фактором, определяющим как характер боевых действий, так и нашу жизнь. Да, именно жизнь. Ибо ни на какой войне активные боевые действия не ведутся подряд 24 часа в сутки. Кроме этого люди должны есть, спать, оправляться, умываться, бриться и т. д.

Как известно, зима 1939-1940 года была очень суровой. Мороз доходил до 40-45 градусов. Бывали дни, когда хлеб, который к нам привозили на обед, так сильно промерзал, что буханки приходилось разрезать пилой. Керосин, который мы тогда использовали в своих коптилках, превращался в тягучую жидкость напоминавшую сгущеное молоко, но только цвет у него был матовый. Естественно, что в такой обстановке не до хорошего внешнего вида. люди постепенно перестали регулярно умываться, бриться, оправлялись где попало. Появились всякие неармейские утепленные вещи.

Вместе с пренебрежением к внешнему виду стали падать дисциплина, авторитет командира, пояивлось панибратство. Все эти моменты очень хорошо оценил прибывший в январе 1940 года на недавно созданный Северо-Западный фронт его командующий - командарм 1-го ранга К. С. Тимошенко. Он издал строгий приказ, вводивший ежедневные осмотры внешнего вида, занятия по изучению уставов, боевой техники.Даже строевую подготовку стали проводить там, где это было возможно. Эти нововведения были встречены без энтузиазма. Далеко не все понимали связь между хорошей строевой выправкой и боевыми успехами на фронте. Но через некоторое время мы сами на себе заметили перемены к лучшему. Бойцы и командиры становились более собранными, более организованными.

Находясь на наблюдательном пункте, мы иногда пытались засечь финские артбатареи по огневому зареву выстрела. Увидев вспышку, мы запускали секундомер и останавливали его, услышав звук выстрела. Время по секундомеру, умноженное на скорость звука, давало приблизительное расстояние до огневой позиции противника, а направление определялось на глаз, либо, если удавалось, по оптическому прибору. Таким образом мы несколько раз засекали финские батареи, которые вели огонь со стороны крепости Тайпале. Этот способ, конечно, уступал по точности звукометрическому. Кроме того, далеко не всегда хорошо было видно зарево от стрельбы артиллерии - иногда оно наблюдалось нечетко, рассеивалось по широкому фронту. Однажды мы даже приняли северное сияние за отражения в облаках артиллерийских выстрелов.

Командиры батарей скептически относились к нашим расчтам, справедливо полагая, что, при невысокой их точности и невозможности вести наблюдение за своими разрывами, стрельба по батареям противника сведется к стрельбе по площади - неэффективной и расточительной в смысле расхода снярядов. Наши сведения, тем не менее, поступали в штаб артиллерии дивизии. Там они, наряду с другими разведданными, анализировались, и, разумеется, представляли определнный интерес.

В период затишья наша артиллерия, хоть и не обстреливала интенсивно финские укрепления, но все же вела огонь по обнаруженным огневым точкам. Финны отвечали на это редкой стрельбой. Были дни, когда они не производили ни одного артиллерийского или минометного выстрела по нашим позициям. Это ослабляло бдительность. Люди забывали о противнике. Иные шутники говорили о "боях на Карельском полигоне".

Припоминается такой случай, который характеризует разлагающее влияние на людей обстановки длительного затишья на фронте, отсутствия активных действий. Случилось это на огневой позиции, где старшим на батарее был лейтенант Джаловян. От нечего делать он стал стрелять из пистолета по каске. Одна из пуль, скользнув о ее внутренней поверхности, полетела назад, в сторону стрелявшего, поала ему в ногу, и Джаловяна отправили в медсанбат. Этим случаем заинтересовался Особый отдел, заподозрив в нем самострел. После излечения беднягу Джаловяна еще долго таскали по разным комиссиям, пока не убедились, что никакого умысла в его стрельбе не было. Отделался пострадавший понижением в должности: со старшего на батарее его перевели на должность командира взвода управления.

Когда в день прекращения боевых действий, 13 марта 1940 года, с утра, мы услышали доносившуюся из громкоговорителей музыку, это было так неожиданно, что мы сперва не поверили, как говорится, своим ушам. Именно музыка около 10 часов утра возвестила конец войны. До этого момента мы не знали, что 13 марта окажется последним днем войны. Как потом стало известно, все боевые действия прекращались в 12 часов дня. Это сообщение передавалось несколько раз через те же громкоговорители. были еще какие-то сообщения - вероятно, о заключении договора с Финляндией. В перерывах между ними звучала музыка с граммофонных пластинок. Особенно врезался в память и душу знакомый со школы романс "Он уехал" в исполнении Изабеллы Юрьевой.

У всех в то утро было радостное настроение. Люди выбирались из землянок и блиндажей, шли во весь рост, не пригибаясь, заходили к соседям в гости, обнимались, целовались. Конечно, приближение войны чувствовалось. Мы только не знали когда, в какой день это случится. Газеты сообщали, что наши части ведут успешное наступление на выборг. Однако это было далеко от нас. На нашем участке мы весьма мало продвинулись вперед. Фронт снова стабилизировался, так что особых перемен в боевой обстановке не ощущалось. Но вот за несколько дней до 13 марта на нашем участке были установлены громкоговорители и с наступлением темноты начинались передачи для противника на финском языке. Именно факт организации таких передач мы восприняли как приближение конца войны.

Вплоть до 12 часов 13 марта формально могли вестись боевые действия, но на нашем участке их практически не было и до этой даты. Поэтому, как уже упоминалось, в тот день радостные и взволнованные люди не хотели считаться с опасностью. В их сознании уже наступил перелом, которого они так ждали. Для них война уже кончилась. Не могла ввести нас в заблуждение и усиленная стрельба из орудий, начавшаяся в то утро с нашей стороны. Это артиллеристы и минометчики освобождались от лишнего груза, чтобы не тащить его "домой".

Оставались какие-то два часа до официального окончания войны. Теперь люди могли позволить себе не думать о смерти. И вот - одна из трагических нелепостей: именно в эти два часа был убит боец на участке нашего полка. Он сидел в каске в естественном углублении, которое служило ему, видимо, временным окопчиком. Спереди он был замаскирован ветками. Автомат лежал рядом. Поблизости никого не было. Я наткнулся на него случайно и почему-то сразу понял, что он мертв. Руки, ноги, голова - все у него было целым, неповрежденным. Сначала мне даже показалось, что он просто замерз. Но когда я приблиился к его лицу, то увидел небольшую вмятину на переносице и вокруг нее - замерзшую кровь. Это был след от пули. Кто знает, может, и шальной. Я не был знаком с этим бойцом, но черты его лица запомнил на всю жизнь: широкое скуластое лицо, небольшой нос, карие глаза. На вид ему было лет сорок.

Еще одного незнакомого человека я запомнил, хотя видел его только один раз. Он зашел к нам в блиндаж под вечер, как говорят, на огонек. В тот период с нашей стороны велись активные боевые действия: чуть ли не ежедневно пехота шла в атаку на укрепленные позиции противника и несла большие потери. Наш гость, очевидно, много выпил, но пьяным не был. Чувство неподдельного, безысходого человеческого горя оказалось сильнее алкоголя, и он не мог ничем его заглушить. Он рассказывал, как в его подразделении подают заявку на продпитание, причем список бойцов кадлый день неумолимо сокарщается, и к тому времени, когда подвозят "ворошиловский паек" - кусок сала и 100 грамм водки, - людей оказывается на несколько десятков меньше. И они, оставшиеся в живых, выпивают всю водку - за себя и за погибших. Помню, как поразили меня и сам рассказ, и тон говорившего. У него был вид человека обреченного, осознавлего неотвратимость смерти. Он будто знал уже, что завтра другие выпьют за него положенные ему сто грамм. Не могу передать выражение его лица, глаз, но тогда я увидел в них черты надломленности.

После заключения перемирия мы еще какое-то время оставались на соих местах. Нужно было собрать трупы, свезти их к братским могилам, похоронить с соблюдениейм воинских почестей. Мне, как командиру топовзвода, было приказано нанести на карту сеста расположения братских могил. Печальная обязанность! с горечью думалось о том, что за все время войны топовзводу наконец была поставлена "задача". И не штаб ее поставил, а сами погибшие воины. Так мы на это смотрели.

К началу нашей работы могил еще не было. В лучшем случае были вырыты котлованы и рядом сложены мертвые тела - совершенно нагие. Да простят меня читающие эти строки такой натурализм, но не писать об этом невозможно. Я был глубоко потрясен увиденным.

Вот есть картина художника Верещагина "Апофеоз войны". Там изображен конусообразный холм из черепов. Впечатление, конечно, жуткое - больше 20-30 секунд смотреть не станешь. Но то, что пришлось увидеть мне, превосходит по силе своего воздействия полотно Верещагина. На картине сами черепа воспринимаются как что-то отвлеченное, отчужденное от человека, как явление, которое произошло давно. Тело человека истлело, остались одни черепа.

Совсем другое дело, когда в беспорядке сложены замерзшие тела, в которых еще, может быть, несколько часов назад билось сердце и работал мозг. Поражало разнообразие положений замерзших тел. Они не походили на обычные трупы. Во многих случаях их позы были настолько естественны, что они казалиь живыми. Был солнечный день, и, глядя на них, можно было подумать, что это люди загорают - кто сидя, кто лежа на спине, кто - на животе. И еще одно впечатление: до чего красиво обнаженное человеческое тело, схваченное морозом. Даже мертвое тело. Мороз словно продлевает миг перехода от жизни к смерти. Потому такими "живыми" казались замерзшие трупы. Сейчас я об этом пишу спокойно. Но в то время я был настолько потрясен, что меня еще долго потом преследовали сновидения, в которых я постоянно видел различные позы голых мертвецов.

Топопривязкой братских могил мы были заняты несколько дней. Много точек было нанесено на карту. История этих могил, как выяснилось много лет спустя, имела продолжение. Об этом я узнал 8 мая 1977 года в поселке Громово. В тот день состоялся митинг по случаю открытия мемориальной плиты с фамилиями погибших воинов. Вот что рассказал тогда один из старейших жителей поселка Алексей Степанович Большаков. Когда было принято решение установить обелиск в районе Громово, в память о погибших в тех местах воинах, одновременно постановили перезахоронить в одну братскую могилу сохранившиеся останки из других могил. С этой целью изготовили сто деревянных гробов и в каждый из них положили по сто черепов; затем опустили в могилу, над которой позже был установлен обелиск. Так эти простые, скромные труженики совершили благородное дело - увековечили память воинов, павших в боях за Родину в далекую Финскую кампанию 1939 - 1940 годов.