помкомвзвода, 3й батальон 85 сп 100й сд
СКОНЧАЛСЯ 15.04.2003
От Песочной мы шли по Выборгскому шоссе, до Линии Маннергейма, до Хотинена. Мы подошли к Линии Маннергейма, когда она еще не была взята. Там были дивизии и до нас, они были одеты еще по-старому, то есть по осеннему и летнему. В ботинках, обмотках и буденновках. Когда мы были в Песочном, мы там в клубе все переоделись. Оделись, как Деды Морозы - шапки нам выдали, впервые в истории нашей армии - до этого буденновки были. Мало того, что шапки, так еще и подшлемники - вязаные из шерстяной нитки, глаза только и рот открыты. Без них мы бы не выдержали, обморозились бы. Одеты мы были так - теплая рубашка, гимнастерка, фуфайка и поверх шинель еще. Трудно повернуться было, не то что воевать. Но все равно холодно было. Когда мы уже шли на передовую, нам навстречу шло много машин - дорога узкая, снег, заторы - мы больше стояли, чем ехали. Навстречу шли эти обмороженные. Они все время топали ногами - холодно им было. Мы-то в валенках, а они в этих ботинках с обмотками. Но нам тоже холодно было. Те, кто шел с передовой, нам рассказывали - что там ДОТы есть. Мы еще даже не понимали, что такое ДОТы. Кукушки были, обстреливали нас на марше. Ближе к вечеру мы подошли к Линии Маннергейма. Подошли, встали в очередь на ужин к походной кухне. А там рядом стояла наша батарея, замаскированная. Мы были еще необстрелянные - в польскую кампанию не было никаких серьезных боев. А наши пушки, 76 мм полковые - они как залп дали! Мы все друг на друга попадали! Я помню, что повар так испугался, что ведро на голову надел. На следующее утро мы пошли уже в наступление, три батальона нашего полка. Наш третий батальон был посередине, слева первый, второй справа. Как мы шли? Винтовки не работали. Потому что все заморожено, забито снегом, и стрелять из винтовки было невозможно. Так что шли со штыками на ДОТы. Что работало? Работал пулемет Дегтярева на ножках, и танковые пулеметы хорошо работали. Я помню, у нас был Евсеич - маленький такой боец, пулеметчик. Атака сорвалась. Даже паника была - наш батальон поднялся, а наши в сумерках не разобрали, кто это, думали, финны идут в атаку. Стали отступать. На второй день не пошли, потому что жертвы были большие, и атаку отменили.
Танки ходили в атаку поодиночку. Артиллерия била непрерывно, и день и ночь - все время гул стоял. Я не знаю, сколько они туда металла выпустили. Били по ДОТам и по тылам били. Танкисты вылазки делали. Появились волокуши для танка, они к ДОТам подъезжали, но финны бутылками их забрасывали с горючей смесью. Танки горели наши. Я помню, как-то раз стояли в траншее, вечером, и я смотрю, впереди горит что-то. Я командира спрашиваю: "Это что, деревня там горит?" Он отвечает: "Какая деревня, это танки горят". Они заползали на ДОТ, и горели. Уже когда брали мы ДОТы, то танки сгоревшие там стояли... как кладбище. Да и солдаты погибшие там... До сих пор помню одного убитого - морозы сильные были, и у него рука застыла поднятой - то ли он гранату кидал, то ли лицо защитить хотел. Так и остался в такой позе.
Танкисты выезжали днем, и даже вечером. Другие там погибали, а другие выбирались оттуда живые. Черные-черные, ну прямо как негры. А танки, что там оставались, иногда еще день или два горели и в них снаряды рвались. Почему они сразу не все взрывались? Не знаю. Только помню, что боялся, что своим снарядом убьет.
У нас кадровый состав был весь молодой, а призывники - уже пожилые, лет по сорок-пятьдесят, из Белоруссии. Так вот когда мы в траншее стояли и командир сказал мне, что это наши танки горят, один белорус, что у Дегтярева стоял, пулемет сковырнул, и говорит: "у финна тридцать гектаров земли, а у меня - тридцать соток. За что я с ним воюю?" Так что не все хотели воевать. Я считаю, что было необходимо отодвинуть границу. Если бы не отодвинули, то потеряли бы Ленинград во второй войне и вторую войну бы проиграли. Но не все это тогда понимали.
На этом мы остановились, стали окапываться. Но долго в нашей землянке нам засиживаться не приходилось - в разведку ходили. Шестнадцать раз ходили в разведку с Ребенком, который Героя потом получил. Остался я один из всех разведчиков, наверное. Ребенок умер три года назад. Нас четверо осталось от той разведгруппы. В последний семнадцатый раз для нас все закончилось трагично, страшно рассказывать даже про нее. Ходили в тыл, просачивались - трудно было, там же заграждения. Хотя поскольку артиллерия долбила постоянно, заграждения на подступах к ДОТам были разбиты и минные поля тоже были разбиты. Все было готово, можно было проходить. Почти месяц долбили. Артиллеристам было легко тогда - они стояли в тылу, жили в землянках, стрелять могли по очереди. Танкистам я не завидовал, а артиллеристам - да. Хотя если финны начинали обстрел, то всегда были жертвы - там же и грузовики, и лошади, и обозы - все в открытую стояло.
Последняя разведка у нас была перед наступлением. Командир дивизии Ермаков приказал взять языка. Шестнадцать раз в тыл мы к финнам ходили, и не могли взять языка. Хотя ценные сведения все равно добывали. Категорично был приказ - взять языка. Тут все стали уже письма писать в землянке при коптилке, я помню...Стали чистить винтовки. Самозарядная была у нас только Симонова, но она себя не оправдала - все примитивно было сделано. Я помню, один ее чистил, у него пружина выскочила, там долго ее искали в соломе потом. Стали письма писать, потому что чувствовали уже, что не все вернутся домой. У меня дома были родители, я тогда неженат был еще. Не стал я их беспокоить.
Вот мы отправились в нашу последнюю разведку. Подползли уже к противотанковому рву, смотрим - пушка прямо на нас направлена! Остановились, послали одного бойца туда. А там во рву был наш танк сгоревший, и пушка на нас направлена - а мы думали, что это вражеское орудие. В танке никого не было, только танкист сгоревший, и вокруг бутылки с зажигательной смесью. Стали проволоку резать, а ножницы были двухосные, проволоку резали как нитку. Стали резать, и тут пошли пули. Стали стрелять. Прошли проволоку, и тут они нас обнаружили. Нам бы обратно, а у нас командир взвода Дерий, младший лейтенант, крикнул: "Вперед, товарищи!" То ли он под "этим делом" был, то ли видит, что нам отступать без языка уже неудобно. Тут три финна появились - здоровые, в белых касках, во всем белом: "Сдавай оружие!" Мне сначала показалось, что это кто-то шутит! Прямо так, по-русски: "Сдавай оружие!". А старшина Крамаренко: "Большевики не сдаются!" Тут они начали стрелять, мы отстреливались. Нас спасал Дегтярев - представьте, в разведку брали Дегтярева! Но он отказал вскоре. Заклинило. Стали гранаты бросать, скоро они кончились. Командир взвода Дерий чувствует, что мы уже все, что надо что-то делать. Кричит: "Ребята, следуйте моему примеру!" Взял РГД, прижал к груди, и упал на нее. Взрыв, ребята кричат: "Командир погиб!". Тут финны начали нас достреливать. Раненые кричат. А финн подойдет, к спине приложит автомат, и... у них же у всех автоматы были, у нас не было! Для нас автомат в ту войну как музейный экспонат был. Наверное, у нас во вторую войну не было бы автоматов, если бы не столкнулись с ними в финскую войну.
Стали нас достреливать. Миклуш, боец, друг мой, лежит. Гранат нет, у меня тоже ничего нет. Только старшина Крамаренко, который крикнул: "Большевики не сдаются!" себе один патрон оставил в нагане. Ему же, как старшине, полушубок и наган полагался. И он один патрон оставил себе. Финн к одному из наших раненых, Баско, подошел, и стоит над ним. Раненый кричит: "Стреляй, гад!" И тут Крамаренко его снял из нагана этим последним патроном. Финн свалился. А тут еще один финн подошел к Миклушу, я лежал неподалеку. Думаю, сейчас и нас добьют. А Миклуш представился убитым. Лежит и не двигается. Финн подошел, уже автомат направил, смотрит - вроде неживой. Только по каске ногой ударил, каска покатилась по снегу, и пошел дальше.
Нам спасения бы не было, если бы не наши. Они услышали, что там стрельба, и начальник штаба Пилипенко отдал артиллерии приказ - все равно мы не вернемся - бить по этому квадрату. И мы этим воспользовались. Финны стали прятаться кто куда, а мы выползли. Ребенок выполз, я, потом Миклуш и Крамаренко. И вытащили Баско, раненого. Вот так кончилась эта последняя разведка для нас. Ребенок потом в книге "Бои в Финляндии" описывал все это, но не всю правду написал. Если бы всю правду написал, не дали бы ему "Героя". А потом его ранило. При мне ранило. Он вышел из-за камня (это уже было на второй финской линии), и ему прямо в руку выше локтя дало. У него рука так и осталась согнутой. Так и остался инвалидом. В Отечественную Войну до полковника дошел. Писал левой рукой.
До этого мы в разведку ходили к финнам в тыл. Смотрели, что у них где. Их там очень мало было. Что их спасало? Это их оружие, один финн мог батальон остановить. ДОТ стоит, от ДОТа траншея идет, и они в траншее сидели. Когда мы пошли в наступление, они оттуда по нам били. Уже только когда наши дали по ним артиллерией, накрыли их там - стена черная из земли поднялась, сплошные разрывы - только тогда они оттуда начали вылезать в серых шинелях, как мыши. И все, когда мы к ДОТу подскочили, они как растворились - ни убитых нет, ни раненых нет. А ведь там воронка на воронке, земли нормальной как таковой нет, все испахано нашей артиллерией. Куда они делись? Кто его знает. Только большой термос стоит открытый, оттуда пар идет. А там макароны. Я за всю войну ни одного финна убитого не видел.
Когда мы шли линии фронта, эти, обмороженные, которые нам навстречу шли, говорили, что там такие ДОТы, что там сверху резина - это все сказки. Зачем резина, если там толщина стен больше метра. Наступали мы все время по шоссе выборжскому. Когда Выборг брали, мы были правее, на высотке, там теперь вышка стоит. Там на этой высотке меня застал конец войны. Внизу было видно, Выборг пылал. Это уже был последний день войны. Мы не знали о том, что кончится война. Потому что наши еще листовки бросали - запомните - "Выборг - это ворота в Хельсинки". И еще мне хорошо запомнилась листовка про Штерна. Штерн, наш командующий Восьмой Армией. Бросали листовки, я одну подобрал. Там заголовок и его портрет. Заголовок: "Штерн - жид, изменник, доносчик, скотина". Прямо вот так. И дальше: "Штерн, ваш командующий армией, закончил шесть классов, дальше учиться не хватило ума. Он лизал задницу Ворошилову, предал маршала Блюхера". А я даже не знал, кто у нас командующий, из листовки узнал.
Так что мы не знали, что война 13 марта кончится. Вечером двенадцатого марта я привез еду на передовую, и кто-то из другой роты говорил, что война кончится, но его оборвали, ему никто не поверил. Так что мы не знали. Там внизу дым, пыль летит, Выборг горит. Там то ли другой полк нашей дивизии, то ли наша дивизия Выборг штурмует - я тогда еще младшим командиром был, многого не знал тогда. А командование уже знало, что в такой-то день, в такой-то час кончится война, поэтому и торопилось, чтобы успеть взять Выборг до конца войны. И вдруг командир роты говорит: "кончилась война". Потом он встречался на нейтралке с финским командиром роты, они друг другу руки пожали. А вечером все разожгли костры, и наши, и финны. Наши там, а финны там. Все подвыпили, и наш командир роты ругался на нас. Наши солдаты ему в ответ: "Что? Кто теперь пойдет? Кому нужно воевать? Или финнам нужно воевать? И финнам не нужно воевать, и нам не нужно воевать!" Было слышно, что финский командир тоже там кричит. Песни все поют, все выпили. Но друг к другу не подходили. Вот такая картинка была. Я тоже согрелся у костра. Все, кончилась война. Во время войны я себя чувствовал нормально, хотя с сердцем у меня всегда было плохо. А как война кончилась, так мне опять плохо стало. На станции, когда уезжали уже, я у стенки стоял, и упал - так плохо сердцу стало.
Когда брали Линию Маннергейма, бронещитки не использовали. Когда готовились, было такое дело - испытывали эти волокуши бронированные. Был там даже один гражданский, с завода. Мне это странным показалось - все вокруг в форме, а он в гражданском, в шапке. Уже немолодой, высокого роста. Сначала они были просто прямоугольные ящики. Ложились туда шесть или пять человек. К танку цепь сзади. Поехали в лес - раз, волокуша за что-то зацепилась и цепь порвалась. Стали делать их более обтекаемыми, углы срезали. Потом появились бронещитки на лыжах. Для винтовки или для пулемета отверстие сделано. Толкаешь ее вперед. Но я не видел, чтобы кто-то использовал их. Честно скажу, не видел. И когда наступали, там не до щитов было. Ни тот, ни другой бронещит себя не оправдали.
Помню, что бомбардировщики шли к финнам в тыл. Летят, летят. А где они бомбили, даже не слышно было. Еще помню такой случай, ночью. Летел какой-то самолет, наверное, английский - у финнов своих самолетов не было. Они тогда с Англией дружили, а мы еще с Германией. Самолет летит оттуда, за ним еще один. И один другого сбил. Мы все: "Ураа!!!" Думали, что это наш финна сбил, а оказалось наоборот, нам потом сказали. Больше я не видел, чтобы самолеты в небе было. Работала хорошо артиллерия, танкисты хорошо работали. Мы бы работали хорошо, но нам не позволяло оружие. Пулеметчики работали хорошо. Помню, уже позже сидели мы за камнями, весь взвод. Камни большие и маленькие рассыпаны. Я привожу обед, уже вечером, сто грамм выпьют, разговоры пошли, и все о войне забыли уже. А пулеметчики все время на посту. Они спасали нас. Они лес прочесывали зигзагом, снизу доверху. И если там кукушка была, то ее сбило бы. Хотя кукушек не было, это фантазии. Почему? Я вам скажу. Когда война кончилась на этой высотке за Выборгом, наш командир роты Сукач и финский командир выходят на нейтралку и пожимают друг другу руки. Мы из окопов все повылезали. И финны тоже, а они все в белом, их и не видно было! А финский командир по-русски говорил. Говорит: "Что же вы портили патроны. Разве бы мы сидели на этих деревьях? Надо взять с собой питание, надо взять с собой воды, а она замерзнет там, надо взять с собой патроны, надо лестницу взять, чтобы туда залезть. А где вы видели лестницу? Посмотрите на сучки, там тоненькие сучки, где там примостишься? Артиллерия все время бьет, осколки летят, там не укрыться". Мы, говорит, хорошо маскируемся, сидим за камнем, и в окопах. Иногда, может, они и сидели на деревьях - например, когда мы на фронт по шоссе ехали, нам там некогда было искать кукушек. Там и танки, и артиллерия идет, и обозы, и лошади. Некогда. А когда мы подошли к ДОТам, то никаких кукушек там не было.
Как ДОТ мы брали. Несколько раз мы ездили, и ничего не получалось, и даже на танках ездили, и ничего не вышло. Уже после нашей разведки пошли. Вышли рано утром на исходный рубеж. Я думаю: "Ну, все, наверное". Там такой огонь был. Мы были за скатом. Здесь лесок, а там поле. Ну, все, думаю. Я уже всю свою жизнь передумал. Головы не поднять. Я ветку поднял над головой - ее сразу срезало. И вдруг - тишина. Прекратили огонь. Тут подвезли артиллерию. Гаубицу. До этого я не видел там гаубиц так близко к передовой. Она стояла на самой опушке замаскированная, ствол елками завален. И она била все время по ДОТу и дальше ДОТа, весь день. А уже солнце садится... мороз, холодно. Там наверное для маскировки были стены сарая каменные, даже кран там почему-то медный из стены торчал. И наш взвод весь туда пошел, чтобы погреться, подвигаться, потопать. Стоим там, топаем, топаем. Я выше всех, поэтому приходилось нагибаться. А до ДОТа оттуда было рукой подать, пару сотен метров. Ребенок мне кричит: "Выходите, сейчас мина попадет туда, вам всем конец!" А он там где-то дальше был, с кайлом, себе рыл укрытие. Кричит: "Бобок, Четырбок! Ко мне!" А Бобок у нас санитар был, белорус. Смелый мужик. Мы к нему пошли, помогать, землю долбить. А земля не поддается. Долбили, долбили, я кайло поднял, и его раз! Срезало. Снайпер.
Артиллерия ударила, так там прямо стена земли поднялась. Сплошная стена. Земля поднялась. Потом прекратилось все, и смотрю - они выползают и куда-то исчезают. И команда "Вперед!" Мы: "Урааа!" Я забежал вперед, смотрю - никого нет, финнов нет, там эти макароны в термосе, пар идет. Я стою, смотрю, мне интересно на ДОТ посмотреть. Стою и смотрю, как дурак. А Мишко, начальник штаба, кричит: "Четырбок, ложись!" Я не успел лечь, как ДОТ взорвали. Подвезли на танках взрывчатку и рванули. Меня отшибло в воронку, хорошо, что каска на голове была. Я кверх ногами в воронку упал. И вижу: осколок ДОТа, большой-большой, по небу летит и с шумом падает. Думаю: "Ну, сейчас меня накроет". Взорвали этот ДОТ и пошли дальше. Потом дальше еще были бои.
Там мы тоже один раз ходили в разведку. Мы шли впереди с отделением - нельзя же всех сразу пустить. Идем, идем, не знаем, что там впереди. Уже стемнело. Впереди камень, как копна. Вдруг из-за него выстрел, и отовсюду спереди - огоньки. Мы остановились, повернули обратно, и доложили, что там у них оборона. Там, оказывается, у них вторая линия была. Уже не как Маннергейма, но тоже укрепленная. У них там еще одна линия была около Выборга. Опять жертвы.
У меня была обычная винтовка, я ее без штыка носил. Штык мешал, когда нужно было таскать на передовую термоса с едой и боепитание. Когда обстрел был сильный, я термос просто к ноге привязывал и полз. Термос для второго и термос для первого. У меня был помощник один, боец молодой. Так он расплакался, говорит: "у меня грыжа". Я его отпустил и даже никому не доложил. Если бы доложил, то его бы расстреляли. А зачем? Может, у него действительно грыжа. Старшина сидел там в тылу в своем полушубке, помстаршины нагрузит и все. Он там на передовой вообще не появлялся. Только в разведку он пошел. Ленты пулеметные и диски к Дегтяреву тоже прямо так к ноге привязывал. Не знаю, как далеко наши позиции были к финским траншеям. Я туда еду приносил вечером, смотрю - поле, на нем наши, как снопы лежат. Значит, там дальше финны были.
Кухни полевые подъезжали ближе к фронту к вечеру, чтобы солдаты, которые близко, могли поесть. Но как обстрел минами финн дает, они сразу перевовачивали кухни и удирали. Солдат кормить-то надо! Так они просто кухни переворачивали и уезжали. Иногда утром идешь, так видишь - в снегу куча гороха вареного замерзшего, шпиг, свинина. Бери и ешь. Кормили очень хорошо. Не спрашивали, кто ты и откуда. Там в тылу стояли артиллеристы, и весь тыл. Артиллеристы, танкисты - все они же в тылу питались. Так иной раз идешь - смотришь, что тут дают? А, горох, неохота. Идешь дальше, ищещь, где получше. И на передовой тоже кормили хорошо. По сто грамм давали. Даже больше. Сто двадцать человек рота, а там на передовой двенадцать человек сидит. Все им, конечно, не отдавали, чтобы не спились, но все равно много. Как-то раз еду, тут обстрел, и смотрю - целый ящик водки лежит. Бутылки поллитровые с водкой. И старшины нет. То ли убило его, то ли ранило. Никого не было, бери, не хочу. Так что кормили очень хорошо. Даже говорили, может, и правда, что там одна финская кукушка питалась - переодевался в нашу форму и ходил к кухне.
© Bair Irincheev 2001 - 2003