гвардии полковник в отставке, во время советско-финской войны - лейтенант, командир взвода разведки 68-й отдельной минометной батареи
Еще после окончания похода на Западную Украину, когда мы стали дислоцироваться в Мостиске, около Перемышля, политработники нам говорили, да и в газетах мы читали о том, что мы предлагаем Финляндии, что создана комиссия, куда входили Рюти, Таннер, по-моему, но сейчас могу перепутать. С нашей стороны в комиссии были представитель Министерства Иностранных Дел. Переговоры велись в связи с тем, что фашистская агрессия приближается к советским границам, в частности, через Финляндию. Наше правительство предложило финскому правительству отодвинуть нашу границу, так как наша граница была в 32 километрах от Ленинграда. От Белоострова через реку Сестру и все – примерно 30 км. В связи с предстоящей угрозой фашистского нашествия предлагали отодвинуть границу в пользу СССР примерно до Выборга. Вместо этой территории мы отдавали на севере на востоке Финляндии территорию, в четыре раза большую, чем то, что мы у них просили. Мы же просили только отодвинуть границу, чтобы фашистские войска на нас не напали. Эти беседы длились, наверное, месяца полтора и никаких результатов не дали. Затем 26 ноября эти переговоры и беседы были сорваны по вине финского правительства. Затем, по-моему, 26 ноября произошло несколько выстрелов со стороны финской границы в районе Майнила. В результате двое наших было убито, четыре человека ранено. И тогда наше правительство заявило явный протест, и 30 ноября началось. Раз мирным путем не желаете, то мы отодвинем наши границы силой. Я все это так понял, я еще молодой лейтенант был тогда. 30 ноября наши войска перешли реку Сестра, и так по всей границе. Вот так началась советско-финская война.
Мы же, 68-я отдельная минометная батарея, вступили в бой в начале января. С Токсовского полигона мы вернулись в Ленинград для окончательного формирования. Эти минометы Шавыринские были совершенно секретные, образца 1938 года, они только-только вводились на вооружение. Они были под чехлами, мы подписывали ряд документов о неразглашении военной тайны и т. д. и т. п. Под охраной, с зачехленными минометами мы через Ленинград поехали на фронт. Мы прибыли в район Сумма-Хотинен, когда мы приехали, нас сразу передали в распоряжение 51-й стрелковой дивизии, командир батареи был Внуков, старший лейтенант, из Академии. Вместо него я, командир взвода разведки, пошел докладывать о прибытии начальнику артиллерии дивизии. Начальником артиллерии 51-й дивизии был тогда полковник Москаленко, который потом стал Маршалом Советского Союза. Я прихожу к нему, говорю, так мол и так, товарищ полковник, 68-я отдельная минометная батарея прибыла в Ваше распоряжение.
- Ах, минометчики?
– он думал, что это были 82 мм или 50 мм минометы, и говорит: – в 23-й стрелковый
полк для поддержания. Я стою. Он спрашивает:
- Ну, что стоишь? А потом спрашивает: - А что у вас за минометы?
Я ему говорю:
- 120 миллиметров.
- Как это?
Он, Москаленко, хоть и был начальником артиллерии дивизии, но не знал этих минометов. Понаслышке, может, он и слышал, что 120 мм минометы приняты на вооружение. Говорит, ну-ка, пойдем на позиции, покажешь мне. Я ему показываю, он говорит, нет, ты будешь в дивизионной артиллерийской группе и будешь подавлять цели только по моему приказу, как начальника артиллерии дивизии. Так бы я подчинялся командиру полка, а здесь уже в дивизии. У нас делятся полковая артиллерийская группа и дивизионная артиллерийская группа, корпусная, армейская артиллерийские группы.
Потом начались бои, мы перешли в 100-ю стрелковую дивизию.
Огневые позиции были на удалении полтора – два километра, но от передовой не ближе 800 метров. Я, как разведчик, все время был на передовой – с биноклем, у меня были вычислители, телефонисты – радиосвязи тогда у меня не было, к сожалению. Телефонисты тянули провод, я вычислителям говорил: определи мне эту цель. У него был планшет, он мне говорил: «икс» такой-то, «игрек» такой-то, а моя задача была подготовить данные, угломер такой-то, и уровень такой-то, и огонь. Все время только с пехотой. Пехота не могла обойтись без нас, а мы без них. “Слушай, артиллерист” – говорили мне – ни звания, ничего не спрашивали – я был в полушубке. Так что они обращались ко мне “артиллерист” или “минометчик”, или так, как я им назывался. “Подави вот этот пулемет, так как он тормозит наше продвижение”. Вычислители определяли координаты, я готовил данные для стрельбы – угломер, уровень, прицел, и стреляли. Конечно, сразу я не попадаю, это наверняка, тем более что у меня миномет, у него же нет нарезки, и у него большое рассеивание по теории вероятности. Потом пристреливаемся, и попадаем или не попадаем. И потом 11 февраля, когда началось, только я не помню, в какой дивизии – в 123-й, что ли? Нас постоянно перебрасывали из одной дивизии в другую. Это все было в 7-й Армии, Мерецкова Кирилла Афанасиевича. Мной непосредственно командовал Москаленко, и говорил: Вам выступить в такую-то дивизию, связаться с таким-то командиром полка. Все время менялись. За этот период - с января по начало марта – мы побывали в трех дивизиях – 51-й, 100-й и 123-й.
Вот так я все время был с ротой или с батальоном. Я говорю, что с батальоном, просто потому что иногда от рот мало оставалось. Бывали такие потери, что в полку оставалось одиннадцать солдат, а в полку порядка тысячи восемьсот человек.
Итак, начали готовиться к прорыву линии Маннергейма, подготовились, и говорят, “мы будем брать Миллионник”. Не буду врать, не помню, в какой дивизии. По-моему, мы поддерживали 100-ю дивизию, недалеко от шоссе. Номера не помню, просто называли его “Миллионник”. И затем, я помню, мы начали готовиться, точнее пехота начала готовиться. Валили сосны, получались у них полозья, сбивали большие сани, впереди ставили бронещитки, слева бронещитки, справа бронещитки, и потом набивали поперечины, чтобы пехота могла на них лечь. Затем эти сани подцеплялись к танку. Это были Т-26 еще, небольшие такие. Да они, собственно, пробивались. Т-28 я не помню, может быть, они и были. Были также огнеметные танки, их нарасхват брали, потому что их было очень мало. Все говорили, “эх, нам бы огнеметик”, его так и называли “огнеметик”. Их немного придавали дивизиям. Бронещитки пехота использовала только на бронесанях, потому что бронещиток – тот, который с изгибом, не знаю сколько, но килограмм семь-восемь точно весил. Поэтому их использовали только для того, чтобы траншеи форсировать. Как линию Маннергейма взяли, так их всех и побросали.
11 февраля 1940 года, был сильный обстрел, сильно били. Причем на Миллионнике сосны были, ну не вековые, а лет по сорок. Их тоже сбило огнем нашей артиллерии. Моя же задача была вскрыть минами этот самый Миллионник, то есть снять с него песок, камни, землю, или повалить сосны и так далее. И потом пошли вперед. Точнее, до этого еще авиация бомбила. Все говорили, что Миша Водопьянов участвовал в налетах, на ТБ-3 летал. Их задача была пробить эти самые ДОТы бомбами. ТБ-3 бомбардировщики, здоровые такие. Их наши авиаторы достаточно презрительно называли, “летающая мишень”, вроде бы. И вот, все это закончилось. Артиллерийская подготовка не знаю, сколько длилась, врать не буду, но долго. И вот, как вскрыли мы этот Миллионник, пехота пошла. Я вместе с пехотой, с командиром роты, командиром батальона. Я даже не знаю, как их звали, и не спрашивал. Только в конце войны я запомнил, что был с командиром батальона капитаном Соколовым. Не знаю, тот ли это Соколов, что потом министром обороны стал.
Финских самолетов я за всю войну ни разу не видел, сразу скажу. Несмотря на это, маскировка с воздуха у нас была постоянно – все было затянуто белыми простынями.
Одет я был в валенки, ватные штаны, ватник и сверху белый полушубок. Я никогда его не снимал, Я его как в Ленинграде одел перед войной, так всю войну и проходил, даже до марта, когда уже жарковато в нем было. Из оружия у меня был только наган. Тогда, по-моему, пистолет Токарева только начал появляться в войсках. Гранат у меня не было, телефонисты были с карабинами.
Когда мы проникли внутрь этого «Миллионника», то метра на три спустились под землю. ДОТ был полностью из бетона. Купола я не помню, не видел. Еще говорили, что они их резины, их не пробить – это все ерунда. Еще по пути на фронт нам говорили, что там финские ДОТы из резины, их не пробить. Во время затишья, я решил осмотреть эти ДОТы. Ни на одном из них резины не обнаружил, все это враки оказались. И кого из участников финской войны я не спрашивал о резиновых ДОТах, все говорили, что никакой резины не было. У страха глаза велики, говорили в начале войны, что наш снаряд попадал в ДОТ и отскакивал. Вот такие фантазии. В том ДОТе, в котором я был, было только стрелковое оружие. Сам ДОТ был не сильно разбит артиллерией, это потом их взрывали – это же территория Бобочинского полигона.
Там у финнов было все – и электричество, и оружие, и еды было много. Я никогда не забуду, как мы туда вошли, и там сидел финский капрал, пьяный в дугу. Может, он был и не капрал, но он так нам сказал. Мы его начали обыскивать, и у него было большое количество старых царских денег – “катеньки” – сторублевые, пятисотрублевые и тысячерублевые купюры. Мы его спросили, зачем это ему. Он ответил, дескать, маршал Маннергейм объявил, что эти деньги будут в ходу, когда финская армия дойдет до Урала. Вот так их обманывали.
Лично предыдущих атак пехоты на этот ДОТ я не видел. Но трупов было много, и сгоревших в том числе – очевидно, попавших под огнемет. Оторванные части тела, ноги, руки валялись. Трупов много было, я прямо скажу. Вся местность в районе Сумма – Хотинен была разбита артиллерией. Если там был густой лес, то от него только стволы оставались торчащими. Здорово били там, не жалели боеприпасов. Да и к тому же необходимо прямо сказать, что у нас недостаточно опыта было. Это не секрет, и сразу Тимошенко скомандовал об усиленном обучении войск преодолению лесисто-болотистой местности. Уже в 1940 году на учениях стали отрабатывать преодоление таких линий, как Линия Маннергейма.
Говорили, что какие-то листовки финны распространяли, и все они были в духе “убирайтесь с нашей территории”. Я только слышал о листовках, сам их не видел. Меня спрашивали как-то раз, получил ли я листовки. Я спросил, где. Мне сказали: “Да там какие-то листовки валяются в снегу”.
На финской стороне еще воевали шведы, но только добровольцы. А почему шведы – убитого-то не знаешь, кто это убитый, финн или швед или русский. С убитых снимали ботинки, не знаю, кто этим занимался, но по Карельскому перешейку прошла молва: если у убитого на ногах педикюр, то это - швед.
Финскую артиллерию, как и немецкую, я до сих пор не одобряю, несмотря на все остальное, она тяжелее, но с другой стороны точнее. Самой финской артиллерии я не видел – финны старались, перед тем как отступать, уничтожить все, что возможно.
Несколько раз я попадал под обстрел кукушек. Попадал и под финский минометный обстрел, но незначительный. А кукушки били сильно. Лежали мы с командиром стрелковой роты у валуна, кукушка нас заметила и давай щелкать. Я несколько раз перекатился по земле, чтобы кукушка не заметила, с другой стороны валуна пристроился, и дальше из бинокля наблюдаю. У финнов были какие-то листовки, кстати, типа “бей полушубки”, не помню точно. Было какое-то четверостишие. Несмотря на то, что я знал, что финны били по полушубкам, я его не снимал ни разу. Ведь он с другой стороны маскирует, он же светлого оттенка. Так что выбор был – либо подстрелят, либо замаскируешься.
Если говорить о полушубках вообще, то боевые расчеты у нас на батарее были в черных полушубках. И даже офицеры, командиры огневого взвода, те, что были на огневых позициях, тоже носили черные полушубки. А мне, как командиру взвода разведки, выдали белый полушубок, чтобы лучше маскировался. Да, говорят, что финны били по командирам в полушубках, но я считаю, что они били всех подряд, так как рядовые разведчики в моем взводе тоже были в белых полушубках.
Когда Линию Маннергейма взяли, мы начали продвигаться на Вааза, такую задачу нам поставили. У нас была задача дня, а последующей задачей у всех трех дивизий 51-й, 123-й и 100-й был город Вааза. Еще Выборг не взяли, а мы уже знали, что наша последующая задача – Вааза, как общее направление удара.
Уже в самом конце войны стрелковому полку, который я поддерживал, и в частности батальону капитана Соколова, была поставлена задача: взять поселок Карисалми. Это было 12 марта, и ни слухов, ни разговоров о конце войны не было. На 13 марта была намечена артподготовка сорок минут, после чего мы должны были взять Карисалми. Мы с командиром батальона обсудили все вопросы, какая рота за какой идет, он спросил меня: “понял, минометчик?” Он даже не знал, как меня зовут, потому что нас постоянно перебрасывали с места на место. “Так точно, товарищ капитан, все понятно!” говорю. Вдруг звонок, с батареи мне звонит командир батареи старший лейтенант Внуков. Он звонит и говорит: “Витя, ты что это развоевался? Стрелять собрался?” “Так точно!” отвечаю. А у меня какое-то приподнятое настроение было: линия Маннергейма уже позади, Выборг горит, помню как сейчас. Слева было видно и дым и пламя. “Так вот, конец войны,” он мне говорит. Я говорю: “Какое там! Даешь Ваазу! Как это так, такую линию преодолели, теперь только на Ваазу и все прочее” Командир батальона Соколов тоже ничего не знал о конце войны. А старший лейтенант Внуков говорит: “Ты там развоевался, Витя, а я тут на огневых позициях, и ни одной мины не будет выпущено. Конец войне, вчера договор о перемирии заключили.” Я к Соколову. Он звонит в полк, и ему там говорят: “Да, все. Артподготовки не будет, солдат оставить в траншеях, не высовываться и ждать дальнейших указаний” Он мне говорит: “Вот так вот, лейтенант” Я говорю: “Ну, все ясно”
И сразу прекратилась всякая стрельба. Ни ружейно-пулеметная, ни тем более артиллерийская-минометная, и слышно как птички поют – чик-чирик, чик-чирик, представляешь себе? И в это время вдруг белый халат сверху: смотрим, соскакивает финн – краснорожий такой, молодой. И испуганно так: “конец войне! Конец войне!” А из Карисалми, из этого поселка финны выходят с бутылками водки, или не знаю, что у них там было. Кричат: “русский, иди водку пить! Русский, иди водку пить!” Я спрашиваю у Соколова, что говорит командование. Соколов говорит, что нам приказано никуда не двигаться, во избежание провокаций. Мы сидим. А финны покричали, покричали и к себе в избы ушли. Потом все замерло. До вечера 13 марта мы там посидели, потом пришел приказ: сняться с боевых порядков, сосредоточиться там-то и там-то, и мы поехали по Средневыборжскому шоссе домой. Потом мы вошли в состав 267-го гаубичного артиллерийского полка, приехали туда в Бельск. Мы вошли там в отдельный дивизион, а меня сразу срочно в Артиллерийскую Академию. И я из Брест-Литовска поехал в международном вагоне до Москвы в Академию. Вот и вся финская война.
Запомнилось мне больше всего, как я под пули кукушки попал, когда под валунами лежали. Они еще наводчика убили в минометном расчете на нашей батарее. Я до хрипоты отстаиваю, когда с финнами встречаюсь, что были кукушки на деревьях. Они отрицают, но очевидно, это просто отстаивание национальных интересов. Я два раза с финскими ветеранами встречался в Лосево, на Вуоксе, и мы там с ними беседовали. Я им говорю, вполне понятно, что вы отстаиваете свою позицию, что вы не сидели на деревьях – а они смеются. Очевидно, вы отстаиваете свои национальные интересы, и возможно, что будучи на вашем месте я тоже бы говорил, что не было кукушек, но на самом деле они были. А они все “нет” говорят.
Опыт финской войны мне пригодился в ходе Великой Отечественной Войны. Я на практике научился поддерживать стрелковые части, научился взаимодействию с ними. Однако во время Великой Отечественной у ротного командира я, как правило, не бывал, потому что тебя там подстрелят и все. Поэтому я как правило находился на НП более высокого уровня, а раньше меня совали прямо в роту, в цепь. Я, как правило, находился с командиром не ниже батальонного уровня. Но иногда был и с командиром полка, с командиром дивизии, начальником артиллерии дивизии. Вступил я в Великую Отечественную Войну уже командиром батареи.
Интервью и литературная обработка - Баир Иринчеев, 2002 год. Воспоминания В. М. Искрова о Великой Отечественной Войне опубликованы на сайте "Я Помню"
© Bair Irincheev 2001 - 2003