Гуннар Лаатио,

майор в отставке, во время советско-финской войны – фенрик, связной офицер и затем адъютант командира 3-го батальона, 13-й пехотный полк

Фенрик Гуннар Лаатио перед началом советско-финской войны. (из архива Гуннара Лаатио)

"...На войну я пошел в своей форме, армия мне не дала ничего. Хотя и был приказ снять эмблему щюцкора с рукава, я ее носил. То же самое со значком Академического Карельского общества на портупее - хотя нас предупредили, что если попадем под снайпера, то меня пристрелят первым - я все равно его носил."

Когда началась советско-финская война, я уже отслужил в армии и закончил курсы офицеров резерва в Хамина. Так что я в то время был студентом, учился на горного инженера в Технологическом институте Хельсинки. 10 октября 1939 года меня призвали в армию, и я попал в 3-й батальон 13-го пехотного полка. Наш полк и батальон эшелоном был переброшен на Карельский перешеек, где проходили так называемые Внеочередные маневры финской армии. Когда мы прибыли в Выборг, на вокзале ко мне подошла карелка, уже бабушка, дала мне цветок и поблагодарила за то, что мы приехали их защищать.

Потом мы прибыли на станцию Лейпясуо и маршем пошли на наши позиции. Мы прибыли в сектор Меркки. После войны наши соседи (так финны зачастую называют Красную Армию) говорили, что Линия Маннергейма была равносильна Линии Мажино, но в нашем секторе это было совсем не так! Когда мы туда пришли, там вообще ничего не было! Ни траншей, ни блиндажей, ни заграждений из колючей проволоки! Ничего не было, так что наша Линия Маннергейма построена нашими же руками. Места там болотистые, так что блиндажи мы не сумели построить по наставлениям - грунтовые воды были близко, и глубоко копать было нельзя. Все солдаты строили оборонительную линию с энтузиазмом, никто не отлынивал. Известия о начале войны мы восприняли так, что теперь нам надо биться до конца, держаться, иначе Финляндия перестанет существовать как независимое государство и неясно, что будет с финским народом как таковым.

На войну я пошел в своей шюцкоровской форме, армия мне не дала ничего. Шюцкоровская форма была хороша тем, что у нее было много карманов, и я все карманы набил носками - морозы стояли от 30 до 40 градусов, и сухие носки были крайне важны. На ногах у меня были обычные лыжные ботинки. Поскольку я был офицер, то из оружия у меня был только парабеллум. Эмблему шюцкора я носил, цвета эмблемы - желтый с голубым. Я ее не снял, равно как и значок Академического Карельского общества на портупее - хотя нас предупредили, что если попадем под снайпера, то меня пристрелят первым. Я все равно его носил. Вообще были случаи, когда формы не хватало, и солдатам выдавали только кокарду, ремень и подсумок. Я о таком слышал, но во время войны не видел - у нас в батальоне все были одеты по-военному.

В начале декабря мы уже вступили в соприкосновение с частями Красной Армии. Мне кажется, что мы им дали слишком легко дойти до нашей основной оборонительной линии. Мы в это время все еще занимались строительством блиндажей и позиций. ДЗОТов мы не строили, все пулеметы стояли на открытых площадках в окопах.

В один день комбат меня назначил старшим группы по строительству блиндажа для перевязочного пункта нашего батальона. Мы взяли топоры и пилы и отправились в лес валить деревья для блиндажа. Я увидел, что в районе станции Перкъярви (Кирилловское) в воздухе появился советский аэростат-корректировщик. Вскоре я услышал залпы нескольких батарей с разных направлений. Я закричал: "Бегите во все стороны, это наверняка по нам!" И точно. Я сам смотрел, что все разбежались, и сам не успел сделать ничего, только залег. И этот залп нескольких батарей накрыл меня, я попал в самую гущу разрывов. Взрывными волнами меня бросало в разные стороны, и я летал в воздухе туда-сюда, но когда обстрел кончился, я с удивлением обнаружил, что на теле у меня нет ни царапины, нет ни капли крови. Весь масхалат был побит осколками, а я уцелел. Только контузило немного. Тогда я подумал, что надо мной была рука Всевышнего, которая меня защитила. Я тогда не особо верил в Бога, и подумал, что Всевышний, наверное, сумасшедший, что делает такие вещи. После этого я подумал, что раз уж в такой ситуации уцелел, то, наверное, и всю войну пройду, не убьют.

После этого комбат послал меня, еще одного фенрика Хямяляйнена и четырех солдат в разведку - из дивизии пришел приказ взять языка. Мы прошли через наше боевое охранение, договорились с ними, что возвращаться будем тем же путем, и чтобы по нам не стреляли. Пошли брать языка. Бродили, бродили - везде много русских, везде сильное охранение, никого так просто не утащишь. Что делать, пошли назад. Идем обратно, и тут нам навстречу - шесть солдат, тоже разведгруппа. Уже темнело, не видно, кто это - наши или нет. Я подумал, что это может быть наша новая разведгруппа идет, но на всякий случай приказал своим залечь и взять этих на мушку. Когда они подошли поближе, я крикнул по-русски: "Руки вверх!". Не успели мы среагировать, как эта разведгруппа открыла стрельбу. Мы все были на земле, и они в нас не попали. Мы тоже открыли огонь, четверо советских разведчиков было убито, один убежал, а одного раненого в ногу мы утащили с собой. Убираться пришлось быстро, потому что стрельба всполошила советские части, и они организовали преследование. Прошли нейтралку, дошли до нашего боевого охранения, а там сменились, и не хотели нас пропускать. Хорошо, что кто-то из нового охранения узнал мой голос и не открыл стрельбу. Пленного притащили в наш блиндаж, и усадили рядом со всеми. Тут все ребята начали ему предлагать бутерброды - я никогда не видел, чтобы одному человеку предлагали так много бутербродов. Так что, по крайней мере, в нашем батальоне на моих глазах я никогда не видел, чтобы кто-то обижал пленных. Этого пленного накормили и отправили дальше в штаб дивизии.

Потом началось наступление Красной Армии. В нашем батальоне не было ни одной противотанковой пушки, и из противотанкового оружия были только противотанковые гранаты и коктейли Молотова. Совсем чокнутые солдаты подбегали к танкам с бревном и пихали его в гусеницу, чтобы танк остановился. После этого танк добивали гранатами и коктейлями Молотова. Противотанковые пушки вообще в нашем секторе себя не оправдали. Советские танки шли в атаку не по одному, а группами, и после одного-двух выстрелов Бофорс засекали и уничтожали. Тем не менее, в первое наступление наш батальон уничтожил порядка 5-6 танков. Пехота Красной Армии шла смело, многие убитые падали на заграждение из колючей проволоки, и их товарищи перебирались через заграждение по телам павших. Наша задача в таких атаках была в первую очередь отсечь пехоту от танков, чтобы она не смогла перебраться через колючую проволоку, а с танками разобраться можно было потом. Автоматов Суоми у нас было, к сожалению, мало, по одному на отделение, в основном винтовки и пулеметы.

Так мы держались до января, когда наш батальон сменили. В январе мы строили укрепления на второй линии обороны. Потом в феврале 1940 года, когда Красная Армия прорвала нашу оборону в секторе Ляхде, нас бросили в контратаку. Сначала мы шли неплохо, но потом оказались зажатыми танками. У нас не было вообще никакого противотанкового оружия, часть танков уже была у нас в тылу, а на нас шли еще танки. Так что нам пришлось выбираться оттуда. Линия Маннергейма была оставлена и начались сдерживающие бои, в которых мы медленно отступали к Выборгу. Паники не было, но силы постепенно кончались.

В районе Хонканиеми, где была вторая линия обороны, я дежурил на КП батальона у телефона в хиленьком блиндаже - один накат, ни камней, ни земли еще не успели на крышу накидать. Комбат, капитан Лааксо (впоследствии кавалер Креста Маннергейма) сказал мне дежурить у телефона, а сам куда-то ушел на передовую. И тут появился советский танк, который начал кружить вокруг блиндажа, и даже въехал на крышу. Я подумал, что это, наверное, конец - как я выберусь, если он сейчас блиндаж раздавит. Потом я услышал снаружи крики Лааксо, который мне командовал - когда танк проедет мимо выхода, сразу выскакивай, он тебя не заметит. Так я и сделал - по команде Лааксо я выскочил из блиндажа, мигом надел лыжи, и мы с капитаном покатили на лыжах с холма. Танк ничего и не заметил.

Вообще Лааксо был из егерей, участвовал в Первой Мировой войне, и там набрался немецкой военной дисциплины. В Зимнюю войну мы все растили бороды, я был молодой, и борода как-то не росла, только редкая щетина появилась. Когда Лааксо это увидел, он на меня наставил палец и казал: "Сынок, побрейся. Офицер должен умирать с чисто выбритым лицом". Он меня никогда не называл фенриком Лаатио, только сынком. Это мне послужило уроком и после этого я брился всегда каждый день. Капитан Лааксо производил впечатление бесстрашного человека, и умел это чувство передавать всему батальону. В районе Хонканиеми какое-то время КП батальона располагался в доме, передовая была в нескольких сотнях метров. Лааксо сидел в кресле-качалке, когда советский снаряд пробил стену комнаты и разорвался внутри. Никого не ранило, только у Лааксо из рукава его кожаной куртки вырвало кусок кожи. Лааксо только выругался: "Черт, лучшую куртку испортили!", взял иголку и нитку и стал зашивать дыру.

У Лааксо была манера лично ходить на передовую и смотреть, где противник. Это сыграло с ним злую шутку. Уже в конце войны, у озера Кярстилянъярви, что около Выборга, мы держали оборону на южном берегу. Почти сразу мы потеряли связь со штабом полка, телефонная линия все время рвалась. Мы видели, что северный берег озера уже занят противником, там шел бой, била артиллерия. Лааксо оставил меня у телефона, чтобы суметь принять приказ об отступлении, а сам со связным отправился на передовую. Там он встал во весь рост и начал в бинокль осматривать поле боя. Связной с винтовкой залег рядом. Была видна цепь солдат, и связной сказал: "Господин капитан, они в Вас уже целятся". Лааксо сказал: "Да может это наши". И только он это сказал, как раздалась пулеметная очередь, прошила Лааксо, и он упал. Единственное, что он сумел сказать связному: "Как думаешь, сумеешь меня вытащить?" Связной притащил свои лыжи, связал их вместе, положил на них раненого капитана и под огнем притащил в блиндаж, где сидел я. Крови не было видно, потому что она стекала в его кожаные штаны. Он лежал с закрытыми глазами, и кто-то сказал: "Вот и конец нашему батальону". Лааксо открыл глаза и сказал: "Никакой это не конец. Держитесь до последнего". Его увезли, а нам дали нового комбата, Туомпо. Связи так и не было, послали связного, который сумел принести приказ от штаба полка. Оказывается, нам надо было отходить с этого рубежа еще два дня назад. Саперы уже открыли какие-то шлюзы, и уровень воды в озере сильно поднялся. Все ирригационные каналы и маленькие ручейки вздулись, а нам пришлось переходить их вброд! Шли по пояс в воде. Пришли к мосту, там саперы уже были готовы его взорвать, но мы с комбатом сумели их уговорить сначала пропустить наш батальон и потом взрывать. Связи не было, и комбату пришлось самому идти в штаб полка за приказом. Нам дали приказ контратаковать и занять высоту с поместьем на южном берегу озера. Попробовали атаковать ночью, и ничего не вышло. Не было уже у нас сил в батальоне. Так что мы отошли и окопались на северном берегу озера, кто где. Часть солдат сидела в этих самых канавах, полных воды.

Утром 13 марта 1940 года мне позвонил комполка, и передал приказ: "После 11 утра ни одного выстрела! Открывать огонь только в том случае, если противник пойдет в атаку". Я сказал: "Хорошо, пойду, передам солдатам". Я вышел из поместья, где был наш КП, и пошел передавать приказ солдатам на передовой. Советская артиллерия вела ураганный огонь, но большинство снарядов не разрывались. Я обошел солдат и вернулся на КП. Там опять звонок от комполка: "После 11 утра огня не вести ни в коем случае! Понял?". - "Понял" - "Войне конец после 11 утра, это тебе понятно?". Вот это до моего сознания дошло не сразу, потому что после приключений с переходами ручьев вброд, когда я был мокрый по пояс, у меня началась температура, в тот день у меня был жар 39 градусов, и я с трудом понимал, что происходит.

В 11 утра стрельба вдруг прекратилась, и это был незабываемый момент. Мы услышали пение птиц! Это было какое-то сумасшествие.

В общем, я рад, что война закончилась в тот момент, когда мы все были измотаны до последней степени. Вторая война - это совсем другая история.